ИШЬ, УСАТАЯ, ХОРОШЕЕ, ЗНАТЬ, НАМЫВАЛА. . .

(Действие романа разворачивается в 20-х годах. Старый Онтто Хирсола, глава рода и хозяин большого хутора, поборник старых обычаев, колдун и знахарь. Калле Лахти – председатель сельсовета. . .)


Все в Хаапалахти еще спали, и только на хуторе Хирсола уже потрескивал в очаге огонь, а на крючке покачивался закопченный чайник. Перед камельком на низенькой скамеечке сидел Онтто и разминал голенища сапог-пахкил. Рыжая лайка, по кличке Вахти лежала у ног хозяина и время от времени лениво шевелила хвостом. Турвакко взобралась на рундук и оттуда следила за тем, что происходит внизу.

У Вахти и Турвакко были свои, особые мнения относительно сборов хозяина. Лайка, по своей собачьей логике была уверена, что Онтто извлек из чулана кожаные пахкилы для того чтобы отправиться в лес, и непременно с ружьем. Турвакко же мыслила иначе: она увязывала появление сапог с рыбой. Турвакко точно знает, что эти сапоги всегда пахли рыбой, а не дегтем, как теперь. Турвакко облизнулась — ей вспомнился приятный запах окуней и ершей. Потом она принялась старательно намывать лапкой мордочку.

Тем временем вода в чайнике закипела. Онтто взял на ладонь щепотку чая, подержал ее немного, словно взвесил, — видно, показалось многовато, и добрую треть он осторожно высыпал обратно в жестянку.

Пока хозяин готовился к чаепитию, Турвакко соскользнула с рундука и перебралась пониже, на старый дровяной ящик. Старик заметил, как усердно трет она мордочку.

— Ну, чего опять намываешь? — насторожился Онтто. Турвакко, услышав грозный голос хозяина, поспешила убраться подальше.

Утренние чаепития обычно доставляли Онтто удовольствие, Однако сегодня необычно раннее появление Турвакко с ее «кошачьей ворожбой» вывело старика из себя. Ему вдруг показалось, что и дрова в камельке полыхают совсем не так, как этим смолякам следовало бы гореть, что Вахти развалился слишком широко поперек пола и что у чая сегодня какой-то странный привкус. Онтто даже подумал было отложить обход мережек‚ но потом все же решил пойти.

— А все эта усатая дура виновата, намывается тут, ворожит чего-то... Или, может, она к добру нынче... Да нет, уж и не помню, когда она мне в последний раз хорошее сулила... — бормотал Онтто, собираясь на озеро.

Он натянул брюки из домотканого сукна, подложил в сапоги стельки из сена; потом надел белый шерстяной свитер и поверх него меховой жилет. Он был почти готов в путь, осталось только нахлобучить на голову шапку, затянуть потуже кушак да обмотать шею толстым шарфом из мягкого собачьего пуха...

Наконец Онтто вышел на улицу — было еще совсем темно. Возле бани он надел самодельные широкие лыжи, вытянул из сеней санки-ахкио, куда еще с вечера уложил пешню, топор и деревянную лопату. Перекинув лямку саней через плечо, он двинулся в путь...

«Вот тварь неразумная... Шкуру бы с нее спустить... Только и знает, плохое кликать...» — все еще ворчал Онтто.

Старик верил в приметы, как в судьбу, начертанную для каждого богом. А что богом начертано, то неминуемо должно рано или поздно случиться.

Взять хотя бы случай с порохом... В Хирсоле однажды узнали, что в деревню прибыл представитель «Охотсоюза» заключать соглашения на предстоящий охотничий сезон. Авансом мужикам выдавали порох, дробь, капсулы...

В тот день Турвакко тоже старательно намывалась, да еще и громко мурлыкала. Пороху тогда хозяину Хирсолы не дали и договор с ним не стали заключать — мол‚ нельзя, потому что — лишенец. Старику и невдомек было, что теперь он тоже считался лишенцем...

«Вот чего наворожила мне тогда Турвакко», — вконец расстроился Онтто.

Правда, сейчас-то он знает, что означает это злополучное слово. Раньше, до революции, у него не было гражданского права голоса, но тогда его не было и у других. Да и ни к чему оно... А теперь... теперь — другое дело. Обидно. Выходит, его и за человека не считают... «А все эта кошка... проклятая... — И Онтто решил не давать больше Турвакко спуску. — Еще что-нибудь наколдует — порешу...»

Вернувшись домой, он застал у себя в избе гостя — сам Калле Лахти пожаловал. Поздоровавшись, тот сразу же перешел к делу:

— Вы уж извините нас... Неладно вышло...

На душе у Онтто полегчало. И старик сменил гнев на милость: «Ишь, усатая, хорошее, знать, на сей раз намывала...»

Ортьё Степанов «Будни Хаапалахти» («Родичи») Фрагмент романа
Перевод с финского языка Тертту Викстрем и В. Машина
Подготовлено для Краеведческого клуба "Оберег"