Часть 2.
Поездка в Леметти 6 марта 1940 года.
Из книги "Встреча с Россией. Как и чем живут в Советском Союзе". Письма в Красную Армию 1939-1940".
Книга русского эмигранта, эсера, журналиста и писателя В.М.Зензинова, который 28 января 1940 года приехал в Финляндию из Парижа для сбора информации о Советской России путем общения с военнопленными. (орфография оригинала)
ГЛАВА II
ПОЕЗДКА НА ФРОНТ
Мы шли теперь по самому полю битвы — вернее было бы сказать, по полю истребления. Как я позднее узнал из об'яснений. 34-ый Танковый Дивизион находился здесь уже около месяца, окопавшись от окруживших его со всех сторон финнов, отрезавших его от других частей
Красной Армии. За это время он успел устроить себе землянки. Мы видели окопы, направленные в разные стороны в том числе и против русской границы, видели и эти землянки, И те и другие, по словам сопровождавших нас финнов-военных, сделаны были
очень плохо. Не могу судить об окопах, что же касается землянок, то они. в самом деле,
поражали своей какой-то первобытностью. Это были просто ямы. прикрытые сверху молодыми елями и еловыми ветвями. В диаметре эти ямы имели 5-6 метров. В некоторых из них было какое-то подобие нар из земли. Мы видели землянки, в которых было раскинуто по несколько трупов — некоторые из них лежали головою вниз и ногами вверх по стенкам этой ямы, как бы звездами. Нетрудно было восстановить то, что здесь произошло. Ликвидация 34-го Дивизиона была произведена в ночь с 28 на 29 февраля и 29-го февраля утром.
Возможно, что ночью они были захвачены врасплох, и нападавшие бросали внутрь землянок, в спящих, ручные гранаты. На это указывали и босые ноги некоторых трупов.
Трудно и даже просто невозможно описать во всех подробностях поле битвы. Землянки, окопы в разных направлениях, в стороне разбросаны танки, разбитые грузовые автомобили
Расщепленные снарядами и поваленные деревья. Каски, штыки, расщепленные пулями
винтовки, обоймы, патроны, патронные сумки, какие-то жестянки, вывернутые чемоданы с бумагами. Несколько сломанных пишущих машин, даже две швейные машины, разбитая походная аптечка, две разбитых гармошки... Два небольших боченка, один из них открыт и
наполовину опорожнен — в нем мелкая смерзшаяся рыба вроде копчушки или килек Мне
об'яснили, что отрезанный и окруженный со всех сторон Дивизион сильно голодал, и ему
сбрасывали продовольствие на парашютах — большею частью все это попадало в расположение финских частей. Тут же валялся разбитый ящик чая.Но что всего больше поражало, это обилие всякого рода бумаги — печатной и писаной. Эту особенность современного поля битвы отмечают, между прочим, все корреспонденты и на других фронтах. Вряд ли какая другая армия оставляла на полях сражений столько печатного и писаного материала, как Красная Армия. Ученические тетради, из очень плохой бумаги, с напечатанной на задней обложке таблицей умножения, всюду были рассыпаны по снегу. Снег усеян листками бумаги, обрывками газет и книгами. Книг — великое множество!
И по странной случайности первая подобранная мною книга была томиком Гаршина, с
рассказом «Четыре дня» — этим страстным, рвущимся из души и из глубины израненного
сердца протестом против войны... На груди одного из трупов я увидал две толстые книги, полузанесенные снегом — их, очевидно, положил уже на труп какой-нибудь финский солдат.
То были — Мамин-Сибиряк и «Домби и сын> Диккенса.
В разбитом автомобиле-камионе я нашел целую кучу книг — то была, очевидно, походная библиотека Дивизиона. Около этих книг я подобрал тетрадь в клеточку, на которой имелась следующая надпись: «Опись книг походной библиотеки 64-го
Противотанкового Дивизиона. Записано 16-го октября 1939 года в дер. Заячья Сельга».
Тетрадь эта и в настоящее время находится у меня. В каталоге значилось 109 книг художественной литературы, в том числе Лермонтов, Пушкин, Толстой, Шевченко, Золя,
Короленко, Успенский, Горький, Маяковский, Н.Островский, Вс. Иванов и современные советские писатели. Имелось 135 книг исторического и социально-экономического
содержания, в том числе четыре экземпляра "Истории СССР" Шестакова, 17 экземпляров
«Истории ВКП(б)», полное собрание сочинений Ленина и Сталина, книга Клаузевица. Между прочим в «Истории ВКП(б)» портрет маршала Блюхера был несколько раз перечеркнут красным карандашом, его имя было зачеркнуто и в тексте; а изображение расстрелянного
маршала Егорова было даже крепко заклеено белой бумагой. Много валялось повсюду
технических и военных книг - «Устав внутренней военной службы РККА». «Полевой
устав пехоты РККА», «Строевой устав пехоты РККА», «Наставление по стрелковому делу РККА» и огромная еще неразвязанная связка книг — «Наставление к лыжному спорту»...
Сопровождавший меня видимо, по собственному желанию - молодой финский солдат,
хорошо говоривший по-немецки и признавшийся, что он начал изучать русский язык (он
походил больше на студента, чем на солдата — быть может, он и был студентом), давал мне
об'яснения. По его словам, окруженный со всех сторон Дивизион оказал отчаянное
сопротивление сдаться он отказался. Убито здесь было всего 2.050 человек, в плен
сдались только 58 человек; затем в течение двух дней из леса приходили обмороженные.
Всего из Дивизиона уцелело не больше ста человек. «Многие. - рассказывал он. поднимали руки, но находившиеся рядом с ними отстреливались до последнего момента, поэтому приходилось уничтожать всех. В Дивизионе оказалось около тридцати женщин, все они были в мужской одежде и дрались, как львицы - еще храбрее мужчин — и
отстреливались кто из револьверов, кто из винтовок. Все они тоже были убиты. Это были либо сестры милосердия, либо фельдшерицы. Их пол был установлен уже на трупах».
Я вспомнил о них, когда, через два года, смотрел в Нью-Иорке советский фильм «Девушка
из Ленинграда". Не этот ли героический эпизод из финско-советской войны был изображен и этом трогательном советском фильме?...
В то время как мои спутники — журналисты и камера-мэн'ы - собирали на память каски,
штыки и медные гильзы от боевых снарядов, я подбирал тетради, письма, различные
документы... Подбирал, пока ко мне не подошел сопровождавший нашу группу финский офицер. — «Весьма сожалею, - сказал он по английски, — но мы имеем распоряжение: с поля сражения нельзя уносить ни одного писаного листка. Книг берите, сколько угодно,- и он сделал широкий жест рукой. Набранную уже охапку бумаг пришлось, скрепя сердце, положить на землю. Впрочем, я должен признаться: когда офицер отошел в сторону, я, внимательно следя за ним, старался подобрать всякий лоскуток бумаги,
который мне казался интересным, каждое письмо, каждый конверт. Я совал все это вместе со снегом впопыхах в карманы, за пазуху, оборвал едва ли не все пуговицы у своего пальто и кое-что мне удалось унести... A la guerre comme a la guerre. Мне удалось подобрать 11 писем и одну записную книжку.
Среди этих подобранных мною писем — возле сидения автомобиля — было одно письмо, написанное, в отличие от остальных, хорошим почерком (я бы сказал, типичным почерком
русскою интеллигента). Оно адресовано «Милому и дорогому Дмитрию Павловичу».
«Всем сердцем я с Вами, все разговоры наши склоняются к Вам, в Финляндию, и главным
образом все обращенно к Вам... Последние дни у нас очень морозные. Не так силен
мороз, как ветер ужасный. Каково же Вам? да еще в военных условиях? Да, собственно, и условий то нет у Вас ни каких, скорее всего у Вас — все условно — Все, что Вам встречается на пути — одно воспоминание (был дом, был сарай и т. д.). Да и надеяться то на что-нибудь подходящее в смысле дома с крышей очень трудно, т. к. все сжигают эти проклятые белофинны. Так и хочется полететь и сверху их так располосовать, чтоб Вам
была очищенна дорога. Да и дорог то нет. Лес и болота. По карте не могу узнать где же в
этой ужасной стране начинается дорога? Скоро ли Вы выберетесь из глуши лесов и болот?
Неужели ни одного паршивенького домика нет для лазарета? Или, вернее для
Вашего отряда?... Вчера от нас мобилизовали двенадцать сестер... Желаю Вам здоровья и
благополучия во всем». Адресат, по-видимому. доктор — как и отправитель; можно думать, что оно прислано из Ленинграда. Судьба Дмитрия Павловича не вызывает сомнений.
Не менее трагической показалась мне и другая находка: возле одного трупа я нашел
"Выигрышный лотерейный билет", стоимостью в сто рублей.
Все брали с собой с поля битвы что-нибудь себе на память - я взял томик Пушкина и русский штык.
Мы пробыли на поле битвы — оно расположено близ селения Леметти — около двух часов.
Офицер нас торопил. Почему? Конечно, некоторая опасность существовала - все время вдали
бухали орудийные выстрелы, временами трещали пулеметные очереди, слышны были также
отдельные винтовочные выстрелы. Над нами летали советские аэропланы — по мнению компетентных людей, на высоте 800 метров. Но нас не трогали. На автомобилях мы продвинулись еще немного ближе к фронту — теперь мы были от линии огни не дальше чем в пяти километрах. Казалось, что отдельные выстрелы из винтовок были совсем близко. Между деревьями здесь были расположены замаскированные сверху еловыми ветвями палатки из толстого картона. Они были очень комфортабельно устроены — с железной печкой типа
«буржуйки», со столом, за которым нас угостили кофе со сливками (!) и с сандвичами.
Принимал здесь нашу группу финский молодой доктор, хорошо говоривший по немецки. Какой
контраст с только что виденными нами разгромленными русскими землянками!... Но смерть была и здесь. Рядом с палаткой, в которой нас доктор угощал кофе, лежал на носилках труп молодого финского солдата. Он был убит этой ночью, т. е. в то самое время, когда мы ехали сюда на автомобилях.
Назад мы возвращались той же дорогой, но она была для нас новой, потому что теперь мы
ехали при ярком солнечном освещении. Несколько раз останавливались и, по приказанию офицера, прятались под деревьями — над нами пролетело несколько отрядов советских бомбардировщиков. Я попробовал было сфотографировать нашу группу, притаившуюся под большой елью - это была очень живописная картина, но офицер резко меня окрикнул и не позволил отойти от дерева. Наш офицер теперь очень нервничал. Но бомбардировщики нас не заметили — бомбы были ими сброшены немного в стороне. Мы слышали глухие разрывы и почти одновременно с этим — отчетливые и короткие удары зенитных орудий. Лишь значительно позднее я случайно узнал, почему так нервничал ниш офицер. Оказывается, как раз в то самое время, когда наша группа была на фронте, Красная Армия неожиданно начала
в этом месте обходное движение — и мы могли бы быть отрезаны. Если бы это случилось, настоящей книги не существовало бы.
Окрестности Ладожского озера, где мы теперь ехали, славятся своей красотой.
Ослепительное солнце освещало белый снежный пейзаж, засыпанные снегом перелески
березовых рощ; вдали виднелся темный хвойный лес. Дорога то поднималась, то опускалась
по холмам, как бы лавировала среди них. Кое где видны были крестьянские домики — но они
были теперь пусты, некоторые из них разрушены и сожжены, видны следы бомб и обстрела.
Здесь прошла война. Но некоторые из этих домиков были, по-видимому, заняты — из труб
вился легкий, еле заметный дымок, на террасу одного из них вышел солдат. Может быть,
военный пост, штаб-квартира ?...
Кругом был такой мир, такая тишина и такая красота! Скоро пейзаж стал еще красивее - с
левой стороны временами открывался снежный простор Ладожского озера. Берег здесь
значительно выше самого озера. Там, за этим белым озерным простором, была уже Россия.
Все только что виденное — эти горы трупов, исковерканные человеческие тела, алая кровь
на снегу — казалось сейчас страшным сном. Но этого сна никогда в жизни не забудешь.
http://risti.pit.su/index.php?option=com_content&.. 
